И ещё в продолжение темы.

В положительном смысле запомнилась только наша классная руководительница – учительница русского языка и литературы Валентина Вячеславовна. Как могла, она пыталась оживить затхлость её предметов. Много читала вслух не из программы, рассказывала не только о произведениях, но и о жизни их авторов. Пушкина, Некрасова или Тютчева она представляла нам не только как поэтов, но и как личностей, как людей из плоти и крови, живших в своё время, совершавших разные хорошие и плохие поступки, обладавших разными характерами и предпочтениями. Многие пьесы мы читали в классе по ролям. Она и сама устраивала иногда моноспектакли. Неудивительно, что в школе такая творческая личность не прижилась. Избавились от неё просто: обласкали, захвалили, завалили грамотами и благодарностями, писали восторженные рекомендации в разные инстанции и, наконец-то, выпихнули её на должность в гороно. Она упросила начальство позволить ей довести до выпуска один наш класс. С классным руководством ей пришлось расстаться, а вскоре - и с самим преподаванием. Она стала обычным чиновником.

Произошло это прямо в середине года. До конца года нам дали в качестве классной руководительницы физручку Татьяну Владимировну. Своих детей у неё не было, а чужих она на дух не переносила. На первом же классном часе я имел удовольствие лицезреть её воочию. Нормально разговаривать она не умела. Она либо орала, либо громко орала, либо истерила. После классного часа требовался ещё один час, чтобы звон в ушах после её визга, наконец-то, затих.

Её карающий вопль не обошёл стороной и меня. Как-то она проверяла наши дневники и наткнулась в моём дневнике на записанное под копирку расписание уроков на день. То есть, на правой странице дневника идут уроки на четверг, пятницу и субботу. На следующей правой странице – они же самые. Между листками я поместил копировальную бумагу, так что расписание на эти три дня автоматически скопировались на следующую неделю. То же самое с проделал с первой половиной недели.

Когда она увидела моё творчество, она чуть не лопнула от ярости. Как же! Я такой-сякой ленивец, не потрудился лишний раз заполнить расписание. Это краткое содержание её, с позволения сказать, нравоучений. Выглядело же это, словно меня уличили как минимум в умышленном поджоге школы. Татьяна Владимировна гремела так, что дрожали окна и мигало освещение в классе.

— Наглец, нахал, сволочь такая! — потрясала она кулаками прямо перед моим носом, с трудом сдерживаясь от удара. Когда она орала, то имела обыкновение краснеть и выкатывать глаза. На этот раз я даже немного испугался, что она сейчас огреет меня каким-нибудь твёрдым тупым предметом.
— Ты чего зенки-то выкатил? Чего зенки выкатил, а? Я тебя спрашиваю! Отвечай!
При этом её собственные зенки находились на грани пролапса. Это было настолько прикольно, что испуг прошёл, и я улыбнулся. Что повысило давление внутри Татьяны Владимировны ещё на два атмосферы.
— Ты ещё лыбишься?! Ещё лыбишься да? Замолчи-с-с-с-скотина! — визжала она, хотя я не издал ни звука.
Чем закончился спектакль, я не помню, но впоследствии вспоминал «истеручку» не раз. Например, когда я узнал о существовании термина «экзофтальм». Или, когда услышал миниатюру Аркадия Арканова со словами: «Я лишаю вас слова! Говорите!» Или, когда я смотрел сценку в суде из фильма «Берегись автомобиля», где один персонаж говорит другому: «А вы не знаете, так молчите», хотя тот во всём эпизоде даже рта не раскрыл.

А на следующий год нам назначили постоянную классную руководительницу, Алину Дмитриевну, преподавателя французского языка и известную на всю школу своей пониженной социальной ответственностью. Там была следующая предыстория. Когда в пятом классе начинался иностранный язык, то надо было выбирать между английским и французским. Естественно, что французский никто не выбрал. Алина Дмитриевна приходила к нам в класс, читала стихотворения на французском, чтобы показать красоту этого языка. Без толку.

Тогда Валентина Вячеславовна (это было в её эпоху) приняла административные меры. Она в разное время, как во время уроков, так и в переменах, обращалась к ученикам либо по одному, либо в группах, и очень настоятельно просила их выбрать французский в качестве иностранного. Когда очередь дошла до меня, то я сказал, что ни при каких обстоятельствах не пойду "к этой". Может, я сказал "прошмантовке", а может, сумел удержать язык за зубами, но было понятно, что я имел в виду.

Алина Дмитриевна узнала об этом эпизоде. Я абсолютно и совершенно, на все сто процентов, был уверен, да и сейчас уверен, что эта сплетня ни в коем случае не шла от Валентины Вячеславовны. В классе находились другие ученики, так что утечка могла произойти через кого угодно. Совершенно логично, что Алина Дмитриевна возненавидела меня лютой ненавистью задолго до нашего личного знакомства.

Именно она назвала меня неуправляемым за то, что я отказывался стричься. Однажды я пришёл в школу в тоненьком свитерке вместо белой рубашки, а поверх свитерка повязал красный галстук, как в фильмах про Электроника или Бронзовую Птицу. Алина Дмитриевна выгнала меня с уроков и пообещала сделать всё, чтобы меня не приняли в комсомол за такое святотатство (всё равно приняли, даже в моё отсутствие).

Она же натравила на меня одноклассников. Формально это называлось "шефством в целях перевоспитания". Можете себе представить, как это было. Обычно в классе назначают кого-нибудь объектом коллективного моббинга, причём это может быть совершенно рандомный, ничем не выделяющийся одноклассник. Гонителей и садистов ругают, что их ещё больше раззадоривает. А тут сама учительница отдаёт кого-то на растерзание. То есть, издеваться становится официально позволено. Одновременно в наш класс перевели несколько учеников из расформированного "спорткласса", которые были, понятное дело, крепче и сильнее остальных. Они тут же установили свои полутюремные порядки, а когда Алина Дмитриевна показала на меня и сказала "фас!", долго размышлять они не стали.

Завуч школы (которая тогда исполняла обязанности слёгшего от инфаркта директора - он потом ушёл на пенсию по инвалидности) Маргарита Васильевна отдала маме справку для перевода в другую школу со словами: да, быстро же он сдался, трудно ему в жизни будет.

Через много лет я узнал, что Алине Дмитриевне присвоили звание Заслуженный учитель РСФСР, а Маргарите Васильевне - Отличника народного просвещения РСФСР. Маргарита Васильевна до самой смерти сидела в президиумах, давала интервью и принимала поздравления с днём рождения от первых секретарей и губернаторов.

И почему я не удивлён?