![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
babatomaПрекрасное эссе А. Боссарт, посвященное Любови Полищук.
Десять лет с нами нет Любки. Любани. Десять лет назад в моей газете меня попросили написать некролог. Нет, говорю, я не могу. - Ну почему, ты же дружила с ней. - Вот потому и не могу.
А спустя год написала. Хотя некрологом это не назовешь... Потому что "некролог" - это слово о смерти. А про Любку можно было только о жизни.
ОНА В ПРИСУТСТВИИ ЛЮБВИ И СМЕРТИ
Квартира в тихом переулке. Триумф дизайнерской мысли.
Живопись и графика старых и новых мастеров. Подлинники. Русская борзая с лицом еврейского профессора спесиво вздергивает брови, лежа на диване в огромной гостиной. Сухие цветы. Свежие овощи. Много вина.
Дом наших друзей. Он прекрасен.
Входит дочь, Маша Цигаль, не та Маша Цигаль-от кутюр, дочь скульптора Алика, а дочь графика Сергея (их, Цигалей, много, ветвистый клан по Москве). Итак, Маша-маленькая, она же Мариэтта (в честь прабабки Мариэтты Шагинян), девчонка ростом под притолоку, с размером ноги 42, поступившая сразу в два театральных вуза. Скрывала, как позорную семейную тайну, что мама — Любовь Полищук. В анкете абитуриента писала: «Отец — Сергей Цигаль, художник. Мать — артистка». Чтобы по-честному, без этих вот. Непрерывно ворчит.
Господи, какое было счастье. Их перебранка, их любовь. Их дочка, их звери, друзья, море, Коктебель. Уха, Арабатская стрелка, пустой пляж с золотисто-серым песком. Любка чистит рыбу. Любка поет. Любка плавает. Далеко, три километра. Превозмогая боль в спине, о которой знает только Серега. Знает и молчит. Еще знают врачи. Врачи знают больше, чем Серега, и намного больше, чем Люба. Но и они, даже лучшие из докторов не знают, что эта царь-баба, народная любимица, которой по любви вдвое снижали цену на рынках, а тормозя на светофорах, тянули руки из окон своих машин к ней, лихой шоферше, чтобы потрогать, хотя она надевала темные очки и спускала на лоб платок, как шахидка, - никто не знал, что скоро ее не будет. Совсем. Ни звука, ни жеста, ни взгляда. Не потому, что не знали диагноза, жуткого ползучего слова «саркома». А потому, что соприкасаться с Любой, все равно что сунуть пальцы в розетку – разряд жизни за 220, питайтесь, не жалко, насыщайтесь… Область смерти – это была совсем другая область. Дальнее, дальнее зарубежье. За тридевять земель.
Жизнь искрила, как под дугой трамвая. Никаких особо великих ролей. Но королева. Чтоб быть большой и любимой актрисой, не всегда обязательны большие роли. Пример – Раневская, Любкино божество. Как принцесса Диана: королева людских сердец. Прости, Любаня, за пафос, больше не буду.
В 67 году в Омске курносую, зубастую, ногастую 18-летнюю певицу развернули из студии эстрадного искусства и отправили доучиваться в 11-й класс. Слыхали песню: опа-опа, жареные раки, приходите, девки, к нам, мы живем в бараке! Вот именно буквально там и проживала «Любка-певица», популярная у соседей – зэков и блатных. При этом тяга к «настоящей жизни» была такая, что выучила язык глухонемых и подружилась с глухонемой девочкой, чтобы ходить к ней через овраг – «на телевизор»! (На всю жизнь запомнила эту грамоту. Лет сорок спустя на Арбате подошли глухонемые и попросили автограф. И народная артистка Любовь Полищук сказала им на их языке: «Спасибо».)
Григорий Полищук, царство ему небесное, служил сперва пожарным, потом железнодорожником, потрясающе красивая форма у него была: с молоточками и белым подворотничком. Очень рано потерял родителей, с восьми лет нанимался работником в чужие семьи. Батрачил. Максим Горький, «В людях». Потом пошел в маляры, там больше платили. Это папа артистки. А мама, поскольку трое детей, день и ночь шила. На Полищуков с их надомным промыслом охотно стучали, швейную машинку изымали с понятыми. Под рев голодной пацанвы.
Сережа Цигаль, внук Мариэтты Шагинян, примерно в это же время жил в знаменитом коктебельском доме Волошина, среди великой братии Серебряного века. Недавно, читая письма одной из коктебельских старушек, нашел в них самого себя, так примерно описанного: «смерч и маленькая обезьянка, шатался только по потолку».
Потом, через много лет Люба бранилась нехорошими словами (они с Цигалем вообще любили побазарить), когда муж вдруг пускался в воспоминания: «А помнишь, на Арбате было потрясающее суфле». Немножко забывал, на каком он свете. В Омске мать поднимала их в четыре утра, Любку в правую руку, Гальку, сестру — в левую, братика на грудь, и неслись по магазинам. Потому что в одном давали масло, в другом — сахар, а в третьем — муку. Мама занимала сразу несколько очередей и предъявляла всех, чтоб наглядно: мы не одна, а четверо душ, документам не верили. И так, до девяти утра, перебежками, из магазина в магазин.
Сережины родители, впрочем, тоже в эвакуации хлебнули. Как молодой художник Виктор Ефимович Цигаль карточки в Самарканде рисовал – равных не было! Правда, недолго – ушел добровольцем в танковый корпус и мама, дивная художница Мирель Шагинян голодала уже по полной программе.
Параллельно в Омске Любина мама чуть не умерла, когда в общественном сортире возле рынка такие же точно карточки выпали у нее из кармана — прямо туда, в яму. А это ж война. Все карточки — всё, голодная смерть. И мама с подружкой — что вы думаете? Держали друг друга за ноги и по локоть в говне их там ловили. И выудили!
(Маленькая Маша удивляется: какие карточки? Хлебные! - хором объясняют предки 49-го года рождения. А что это? – не понимает счастливая Маша. Везли мы как-то под дождем нашу дочку Веру в инвалидной коляске. Москву в тот день тотально обесточили: ни метро, ни троллейбусов, ни фонарей на улицах. И ни один гад не останавливался, хоть голосовали мы в четыре руки, как в Думе. И вдруг, как чертик из табакерки, Машка-долгоносик: поехали! Высаживает своего парнишку из автомобильчика, запихивает коляску, Верку, нас – и газу. Так хорошее воспитание победило Анатолия Чубайса. Тут будет уместен тост «за родителей!».)
В общем, когда барачный птенец, так называемая «Любка-певица» вновь отправилась поступать в эстрадную студию, у нее пропал голос. Так из вокалистки она стала «разговорницей». «Омичи на эстраде», мастера жанра помнят. Семь лет отговорила роща золотая в этих «Омичах», замуж вышла, родила. Явилась, большая электрическая женщина, завоевывать Москву. И ворвалась со своим невозможным лицом и сорванным голосом в Московский Мюзик-холл, где оттрубила еще восемь лет. Ну а потом муж умер. Звезда эстрады осталась одна с маленьким Лешкой, гастроли по десять месяцев в году. Что это значит? Это значит – спать на полу, на одном матрасе с маленьким сыном, в трехкомнатной квартире, забитой народным ансамблем песни и пляски. И не было у звезды мебели, кроме матраса и ящиков из-под овощей. А потом началась чернуха в Москонцерте, где Любку, честь по чести, истребляли, что кроликов в Австралии. А как же? Красивая, умная, честная, талантливая – ну согласитесь, «мог я не дать ему по морде?» И вообще – с кем она, мастера искусств? С чем прет, как танк, на нашу эстраду эта мать-одиночка из Мюзик-холла? С программой по Жванецкому? Неплохо для начала. А чего уж сразу не Солженицын, не Синявский-Даниэль?
Михал Михалыч ей, в свою очередь, сказал: «Зачем ты скрываешь свою красоту? Я ведь пишу для мужчин». Однако написал для нее монолог проводницы «А рыцаря жду», с которым Любовь Полищук и победила на Всероссийском конкурсе артистов эстрады. Винокур с Леонидом Филатовым разделили тогда вторую премию. Но фаворитку не пустили даже в телевизор. Жванецкий был еще тем трамплином. С тех пор Люба всю жизнь мечтала о моноспектакле: «чтобы рядом не было никаких идиотов». Мечтать не вредно. Вредно – не мечтать.
Короче, вы поняли, что жизнь снимала с царь-бабы стружку по полной программе. Готовила к встрече с Цигалем. Отсекала от глыбы мрамора все лишнее — уж звезда, так звезда. Чтоб глазам больно.
Сергей увидел Любу сначала по телевизору. В «Эзопе», красоты совершенно нездешней. Потом в Театре миниатюр у Левитина — в «Хармсе». Я, между прочим, тоже. Первый ее театр, 1982 год, уж это мне не забыть. В спектакле «Хармс, Чармс, Шардам» она вытворяла на сцене такое, что я, будучи на сносях, на следующий день родила. От смеха.
Стало быть, пока с подачи Виктора Ильченко (царство небесное и ему) ее не «подобрал» Михаил Левитин, Люба (при малолетнем сыночке) лет пять по меньшей мере сидела без работы.
Невероятная, убийственная смесь – красавица-клоун. Любовь Полищук была актрисой Феллини. Думаю, что режиссеры боялись ее – именно как Раневскую. Мощный трагикомический темперамент в профессии и в жизни – это очень трудно выдержать. Наверное, ей больше повезло бы в профессии, если б мужем ее стал какой-нибудь великий режиссер. Но им стал Серега Цигаль, художник, «врун, болтун и хохотун», больше похожий на нее, чем она сама. И это, думаю я, было самым крупным выигрышем в игре-жизни Любы Полищук.
Он начал ее обкладывать, как волка. Пол-Москвы включилось в это знакомство. Золотой мальчик из коктебельско-арбатской детской должен быть представлен. Ему сказали, что она любит цыган – якобы именно с цыганом был у ней в ту пору роман. Ромэн-роман. Отбить и перебить! И – является. Рожа круглая, щеки красные, на голове какая-то чащоба — всей этой красоты с косичкой и ноздревскими усищами еще не было. Брючки короткие, ботинки на высоком каблуке, и ходит как-то боком, как петух, заваливаясь на сторону. Ботиночки жали, одолженные у дружка: Любка же длинная, особенно на сцене, боялся, что будет ниже ростом. Смотрит красавица, примечает: ох и чучело, и грязь под ногтями (а грязь рабочая, между прочим, ювелиркой жил, въедается намертво). «Не сойдемся, - думает, - разгильдяй какой-то, я и сама такая». Но после прокатил ее по льду, на своем «жигуленке» - грязном, все в шерсти от собак, но пахло вкусно… И задницей этой колымаги — фшшшш, по льду — ну, бедовый! Глянулся, короче. После театра, как водится, поехали в ресторан ВТО, там Люба, чтоб получше выглядеть, махнула для начала три бутылочки пивка… Маленькие такие бутылочки, помнишь, «Двойное золотое»? Сказочное пиво было. Потом Сережа (все как по нотам) повез девушку в мастерскую к другу, художнику Семенову. Было в компании двое Семеновых — Серега, он называется «мужицкий», как Брейгель. А есть Леша, «бархатный». Как пиво. Вот к бархатному Леше забурились, там еще народец, сидели, так дивно выпивали, как бывает только в мастерских…
И все понравилось! Все! Что все 49-го года, все «тельцы», как и она. Прекрасные художники, прекрасные мужики… А этот, с ногтями, на каблуках – прекрасней всех. Никогда не было Любане так тепло и уютно. Все на душу легло, все – свое. Может, созрела?
Сережа, сравнительно молодой холостяк, был в том замечательном состоянии, какое бывает между первым браком и вторым. Не то, чтоб прямо немедленно жениться… Но тут вдруг артистка оказалась беременной. Сама даже удивилась, вроде так мало знакомы. А один-то уже растет без отца. Хватит, пожалуй. И Люба произносит фразу, знаменитую в семейных анналах: «либо ты делаешь мне предложение по всей форме. Либо я делаю тебе аборт». Чувствовала, что в ней – девочка. Ужасно хотелось ее, маленькую, носатенькую, с хрустальным голосишкой, с 42-м размером ноги…
Пора, решила она, знакомиться с родителями. Волновалась не шибко, привыкла, что обожать начинали с первой попытки все – мужчины, женщины, дети, собаки, особенно кошки (Москонцерт – не в счет). Шла себе по Арбату, позвонила, жених говорит: заходи давай, мама навертела котлет. Котлеты терпеть не могла, но пошла. Заходит, вся из себя индифферентная... А квартира-то! До потолка – картины, Третьяковка.
Книги бесконечные, портрет Мариэтты Шагинян — Люба и не знала, что Серега ее внук. (Бабушка сказала, кстати, две великие вещи. Провожая внука в армию, в Туркмению, охранять зэков в пустыне, Мариэтта вскричала: «Что, Ашхабад? Только не ешь немытых фруктов!» Вторая гениальная фраза была: «Имей в виду, тебя будут бить дети рабочих и крестьян».) Вообще невеста как-то мало про жениха знала и не придавала значения. Ну и «заробела». В бараке ж родилась... Да и после барака – только ДСП и пластмасса. Ведут в гостиную, дают котлеты. С испугу съела одну — понравилось! Котлеты назывались «крэм».
А через пару дней, «по всей форме», с веничком гвоздик: «Ну вот. Руку и сердце. Предлагаю». Гвоздики, между прочим, ненавидела. «А мама твоя мне сказала, что тебе дали деньги на розы, подлюка».
Вот так, замечательно весело, щедрым, открытым домом, работая до изнеможения, Цигаль и Полищук прожили, самую малость не дотянув до серебряной свадьбы.
Дом Мариэтты Шагинян в Коктебеле со временем стал известен как «дача Полищук». Дом этот был построен на средства от капустника, который устроили самые блестящие поэты, художники, писатели, что жили на даче у Волошина. И стоял он заброшенный и практически ничей. Шагинян решила: дочь Мирель заканчивает «Суриковку», надо бы ей сделать подарок. После войны пара туфель стоила пять тысяч. И дом этот стоил пять тысяч. Сережа жил там с 51-го года.
Беременная Люба лежала на террасе, а старший Цигаль (роскошный живописец, скульптор, мудрец и вообще человек Возрождения) в пестрых трусах лазил по грядкам, полол-поливал. Кто-то постучал в калитку: «Это дача Полищук?» Виктор Ефимович: «Да». «А вы кто?» «Ее садовник». «А можно на нее посмотреть?» «Пожалуйста». Открывает. 39 в тени, звезда валяется в гамаке, словно рыба на берегу, любимое народом лицо все в каких-то листьях, пузо до потолка, валидолом прет на весь Крым. Не узнали.
Однажды Люба пригласила «садовника» на спектакль. Плохой. Дома включает автоответчик: «Любаня, я прочел у Раневской потрясающую вещь: сняться в плохом кино — все равно, что плюнуть в вечность». Намек поняла. Но в вечность плевала еще не раз. До судорог хотелось работать. Про алкоголиков говорят: трубы горят. Вот эти трубы лицедейского органа (ударение – на ваше усмотрение) были у Любы раскалены постоянно. Как-то раз, когда никто из нас не думал о смерти, и все по обыкновению радостно пили и ели гениальную Сережину стряпню, Люба, словно кто-то дал ей заглянуть на годы вперед, сказала, как говорят только перед уходом: «Ни о чем не жалею. Если б мне предложили жизнь начать сначала, я бы совершала те же ошибки, только еще грубее, еще нелепее… Сережа однажды спросил: если бы все умерли — родственники, друзья, знакомые, ну все, ты бы хотела остаться жить после этого? И я не задумываясь ответила: да. Что это такое — я не понимаю. Как можно остаться одной — и продолжать любить жить?»
Жить любили оба – дико, страстно, но совершенно по-разному. Сережа – это теннис, пьянки-гулянки, вкусная жратва, хорошие сигары («о, как я разбираюсь в сигарах!»), путешествия… В армии умудрялся варить малиновое варенье и посылал маме в кефирных бутылках. Люба – это работаработаработа… «Она столько работает и так устает, что дома только лежит. Я практически вижу ее исключительно в горизонтальном положении. Вот приезжаем в Коктебель — это десять стаканов семечек и какой-нибудь толстый Лесков, Чехов, Достоевский. Ложится и конец. И мне это очень нравится. Я жду этого целый год». Только не надо поспешных выводов. Как работяга Люба понимала ситуацию – не снилось ни одному психологу. «Сережка чудный художник, очень стильный. И это беда. Я думала, что актерская профессия — самая унизительная и самая зависимая. Но то, в каком унижении живут они, я не подозревала. Эти выставки, где они сидят целыми днями, и никто не подходит. И некоторые даже не смотрят. А ты зайди в мастерскую — там же не пройти. Сплошь работы. И какие работы! И поэтому чем ты старше, тем больше ты черпаешь в себе самом. У меня это — сон и одиночество. Я заряжаюсь только так. А Сережа целыми днями сидит в мастерской. Один. И поэтому ему наоборот надо общаться, он не пропускает тусовок, приходит домой и говорит не умолкая. А у меня замыкает аппарат. Если я улыбнусь — уже не могу свести челюсти. Ровненько не укладываемся. Но через горбы, через кривые суставы — вот так. (Выворачивает ладони, дико сцепив пальцы.) Ну и язык, качество юмора — важно же, над чем смеяться вместе…» (Что до меня, то вообще ничего важнее не знаю.)
Случались истерики, с битьем посуды и посыпанием пеплом голову: я бездарная, все ужасно, выхода нет! Тошнило от театрального безрыбья, от усталости, от боли. Садился рядом, целовал большие, прекрасные, неухоженные руки: «Любаня, все хорошо. Нормально. Спектакль — говно. Но ты!»
У меня есть Любин портрет. Про себя называю его «Народная артистка Любовь Полищук после вчерашнего». Мне самой очень нравится: ассиметричное, острое лицо, тоска в глазах, большой горестный рот. Серега не велит его никому показывать: «Любка красавица была. А ты что нарисовала?»
Когда она болела, он с бейсбольной битой в руках встречал журналистов и грозился перебить ноги за то, что они пишут. Она красавица была, никто не смел видеть ее страданий и искаженного мукой облика. Никто не смел «memento mori». Не можете отдать свою жизнь – так хотя бы забудьте о смерти. Сережа жизнь отдавал. Собственно, не могло быть иначе. Потому что сосуды их жизней сообщались. Работать эта система могла только в замкнутом цикле, как плюс и минус.
Цигаль гениально рисует насекомых. Люба их ненавидела. Знак земли, ненавидела все, связанное с землей. Кладбища, подземные переходы. Самым страшным страхом детской жизни были покойники. Сны были переполнены покойниками, пока не умер у нее на руках папа. Но попов ненавидела до самой смерти. «Брось, Люба, - говорил Сережа, - есть отличные ребята. Хотя меньше, чем хотелось бы. Меня крестил замечательный дядька, бывший музыкант, мы так хорошо выпили...»
А Любка с ужасом вспоминала, как крестили ее: в какой-то кастрюле, куда до этого наблевал младенец. Уж взрослая была. Лет пять. Все понимала. «С тех пор ненавижу этих дармоедов». Сережа не разрешил отпевание.
Когда Люба уже сильно болела, но ни на один день не прекращала работать, - снимали очередную передачу «Охотники за рецептами», которую вели они с Цигалем напару. Съемки на каком-то берегу, врать не буду, может, тот же Коктебель. Варят уху. По сценарию Серега должен сказать: «Если уха хорошая, на нее слетаются чайки». Вот они чего-то там шуруют, переругиваются, а между тем их окружают местные козы. Цигаль раздувает усы в камеру: «Если уха хорошая, на нее приходят чайки…» Любка смотрит на него с материнской нежностью и добавляет: «И слетаются козы»…
А вы говорите, как можно смеяться на поминках!
LikeShow more reactions
Десять лет с нами нет Любки. Любани. Десять лет назад в моей газете меня попросили написать некролог. Нет, говорю, я не могу. - Ну почему, ты же дружила с ней. - Вот потому и не могу.
А спустя год написала. Хотя некрологом это не назовешь... Потому что "некролог" - это слово о смерти. А про Любку можно было только о жизни.
ОНА В ПРИСУТСТВИИ ЛЮБВИ И СМЕРТИ
Квартира в тихом переулке. Триумф дизайнерской мысли.
Живопись и графика старых и новых мастеров. Подлинники. Русская борзая с лицом еврейского профессора спесиво вздергивает брови, лежа на диване в огромной гостиной. Сухие цветы. Свежие овощи. Много вина.
Дом наших друзей. Он прекрасен.
Входит дочь, Маша Цигаль, не та Маша Цигаль-от кутюр, дочь скульптора Алика, а дочь графика Сергея (их, Цигалей, много, ветвистый клан по Москве). Итак, Маша-маленькая, она же Мариэтта (в честь прабабки Мариэтты Шагинян), девчонка ростом под притолоку, с размером ноги 42, поступившая сразу в два театральных вуза. Скрывала, как позорную семейную тайну, что мама — Любовь Полищук. В анкете абитуриента писала: «Отец — Сергей Цигаль, художник. Мать — артистка». Чтобы по-честному, без этих вот. Непрерывно ворчит.
Господи, какое было счастье. Их перебранка, их любовь. Их дочка, их звери, друзья, море, Коктебель. Уха, Арабатская стрелка, пустой пляж с золотисто-серым песком. Любка чистит рыбу. Любка поет. Любка плавает. Далеко, три километра. Превозмогая боль в спине, о которой знает только Серега. Знает и молчит. Еще знают врачи. Врачи знают больше, чем Серега, и намного больше, чем Люба. Но и они, даже лучшие из докторов не знают, что эта царь-баба, народная любимица, которой по любви вдвое снижали цену на рынках, а тормозя на светофорах, тянули руки из окон своих машин к ней, лихой шоферше, чтобы потрогать, хотя она надевала темные очки и спускала на лоб платок, как шахидка, - никто не знал, что скоро ее не будет. Совсем. Ни звука, ни жеста, ни взгляда. Не потому, что не знали диагноза, жуткого ползучего слова «саркома». А потому, что соприкасаться с Любой, все равно что сунуть пальцы в розетку – разряд жизни за 220, питайтесь, не жалко, насыщайтесь… Область смерти – это была совсем другая область. Дальнее, дальнее зарубежье. За тридевять земель.
Жизнь искрила, как под дугой трамвая. Никаких особо великих ролей. Но королева. Чтоб быть большой и любимой актрисой, не всегда обязательны большие роли. Пример – Раневская, Любкино божество. Как принцесса Диана: королева людских сердец. Прости, Любаня, за пафос, больше не буду.
В 67 году в Омске курносую, зубастую, ногастую 18-летнюю певицу развернули из студии эстрадного искусства и отправили доучиваться в 11-й класс. Слыхали песню: опа-опа, жареные раки, приходите, девки, к нам, мы живем в бараке! Вот именно буквально там и проживала «Любка-певица», популярная у соседей – зэков и блатных. При этом тяга к «настоящей жизни» была такая, что выучила язык глухонемых и подружилась с глухонемой девочкой, чтобы ходить к ней через овраг – «на телевизор»! (На всю жизнь запомнила эту грамоту. Лет сорок спустя на Арбате подошли глухонемые и попросили автограф. И народная артистка Любовь Полищук сказала им на их языке: «Спасибо».)
Григорий Полищук, царство ему небесное, служил сперва пожарным, потом железнодорожником, потрясающе красивая форма у него была: с молоточками и белым подворотничком. Очень рано потерял родителей, с восьми лет нанимался работником в чужие семьи. Батрачил. Максим Горький, «В людях». Потом пошел в маляры, там больше платили. Это папа артистки. А мама, поскольку трое детей, день и ночь шила. На Полищуков с их надомным промыслом охотно стучали, швейную машинку изымали с понятыми. Под рев голодной пацанвы.
Сережа Цигаль, внук Мариэтты Шагинян, примерно в это же время жил в знаменитом коктебельском доме Волошина, среди великой братии Серебряного века. Недавно, читая письма одной из коктебельских старушек, нашел в них самого себя, так примерно описанного: «смерч и маленькая обезьянка, шатался только по потолку».
Потом, через много лет Люба бранилась нехорошими словами (они с Цигалем вообще любили побазарить), когда муж вдруг пускался в воспоминания: «А помнишь, на Арбате было потрясающее суфле». Немножко забывал, на каком он свете. В Омске мать поднимала их в четыре утра, Любку в правую руку, Гальку, сестру — в левую, братика на грудь, и неслись по магазинам. Потому что в одном давали масло, в другом — сахар, а в третьем — муку. Мама занимала сразу несколько очередей и предъявляла всех, чтоб наглядно: мы не одна, а четверо душ, документам не верили. И так, до девяти утра, перебежками, из магазина в магазин.
Сережины родители, впрочем, тоже в эвакуации хлебнули. Как молодой художник Виктор Ефимович Цигаль карточки в Самарканде рисовал – равных не было! Правда, недолго – ушел добровольцем в танковый корпус и мама, дивная художница Мирель Шагинян голодала уже по полной программе.
Параллельно в Омске Любина мама чуть не умерла, когда в общественном сортире возле рынка такие же точно карточки выпали у нее из кармана — прямо туда, в яму. А это ж война. Все карточки — всё, голодная смерть. И мама с подружкой — что вы думаете? Держали друг друга за ноги и по локоть в говне их там ловили. И выудили!
(Маленькая Маша удивляется: какие карточки? Хлебные! - хором объясняют предки 49-го года рождения. А что это? – не понимает счастливая Маша. Везли мы как-то под дождем нашу дочку Веру в инвалидной коляске. Москву в тот день тотально обесточили: ни метро, ни троллейбусов, ни фонарей на улицах. И ни один гад не останавливался, хоть голосовали мы в четыре руки, как в Думе. И вдруг, как чертик из табакерки, Машка-долгоносик: поехали! Высаживает своего парнишку из автомобильчика, запихивает коляску, Верку, нас – и газу. Так хорошее воспитание победило Анатолия Чубайса. Тут будет уместен тост «за родителей!».)
В общем, когда барачный птенец, так называемая «Любка-певица» вновь отправилась поступать в эстрадную студию, у нее пропал голос. Так из вокалистки она стала «разговорницей». «Омичи на эстраде», мастера жанра помнят. Семь лет отговорила роща золотая в этих «Омичах», замуж вышла, родила. Явилась, большая электрическая женщина, завоевывать Москву. И ворвалась со своим невозможным лицом и сорванным голосом в Московский Мюзик-холл, где оттрубила еще восемь лет. Ну а потом муж умер. Звезда эстрады осталась одна с маленьким Лешкой, гастроли по десять месяцев в году. Что это значит? Это значит – спать на полу, на одном матрасе с маленьким сыном, в трехкомнатной квартире, забитой народным ансамблем песни и пляски. И не было у звезды мебели, кроме матраса и ящиков из-под овощей. А потом началась чернуха в Москонцерте, где Любку, честь по чести, истребляли, что кроликов в Австралии. А как же? Красивая, умная, честная, талантливая – ну согласитесь, «мог я не дать ему по морде?» И вообще – с кем она, мастера искусств? С чем прет, как танк, на нашу эстраду эта мать-одиночка из Мюзик-холла? С программой по Жванецкому? Неплохо для начала. А чего уж сразу не Солженицын, не Синявский-Даниэль?
Михал Михалыч ей, в свою очередь, сказал: «Зачем ты скрываешь свою красоту? Я ведь пишу для мужчин». Однако написал для нее монолог проводницы «А рыцаря жду», с которым Любовь Полищук и победила на Всероссийском конкурсе артистов эстрады. Винокур с Леонидом Филатовым разделили тогда вторую премию. Но фаворитку не пустили даже в телевизор. Жванецкий был еще тем трамплином. С тех пор Люба всю жизнь мечтала о моноспектакле: «чтобы рядом не было никаких идиотов». Мечтать не вредно. Вредно – не мечтать.
Короче, вы поняли, что жизнь снимала с царь-бабы стружку по полной программе. Готовила к встрече с Цигалем. Отсекала от глыбы мрамора все лишнее — уж звезда, так звезда. Чтоб глазам больно.
Сергей увидел Любу сначала по телевизору. В «Эзопе», красоты совершенно нездешней. Потом в Театре миниатюр у Левитина — в «Хармсе». Я, между прочим, тоже. Первый ее театр, 1982 год, уж это мне не забыть. В спектакле «Хармс, Чармс, Шардам» она вытворяла на сцене такое, что я, будучи на сносях, на следующий день родила. От смеха.
Стало быть, пока с подачи Виктора Ильченко (царство небесное и ему) ее не «подобрал» Михаил Левитин, Люба (при малолетнем сыночке) лет пять по меньшей мере сидела без работы.
Невероятная, убийственная смесь – красавица-клоун. Любовь Полищук была актрисой Феллини. Думаю, что режиссеры боялись ее – именно как Раневскую. Мощный трагикомический темперамент в профессии и в жизни – это очень трудно выдержать. Наверное, ей больше повезло бы в профессии, если б мужем ее стал какой-нибудь великий режиссер. Но им стал Серега Цигаль, художник, «врун, болтун и хохотун», больше похожий на нее, чем она сама. И это, думаю я, было самым крупным выигрышем в игре-жизни Любы Полищук.
Он начал ее обкладывать, как волка. Пол-Москвы включилось в это знакомство. Золотой мальчик из коктебельско-арбатской детской должен быть представлен. Ему сказали, что она любит цыган – якобы именно с цыганом был у ней в ту пору роман. Ромэн-роман. Отбить и перебить! И – является. Рожа круглая, щеки красные, на голове какая-то чащоба — всей этой красоты с косичкой и ноздревскими усищами еще не было. Брючки короткие, ботинки на высоком каблуке, и ходит как-то боком, как петух, заваливаясь на сторону. Ботиночки жали, одолженные у дружка: Любка же длинная, особенно на сцене, боялся, что будет ниже ростом. Смотрит красавица, примечает: ох и чучело, и грязь под ногтями (а грязь рабочая, между прочим, ювелиркой жил, въедается намертво). «Не сойдемся, - думает, - разгильдяй какой-то, я и сама такая». Но после прокатил ее по льду, на своем «жигуленке» - грязном, все в шерсти от собак, но пахло вкусно… И задницей этой колымаги — фшшшш, по льду — ну, бедовый! Глянулся, короче. После театра, как водится, поехали в ресторан ВТО, там Люба, чтоб получше выглядеть, махнула для начала три бутылочки пивка… Маленькие такие бутылочки, помнишь, «Двойное золотое»? Сказочное пиво было. Потом Сережа (все как по нотам) повез девушку в мастерскую к другу, художнику Семенову. Было в компании двое Семеновых — Серега, он называется «мужицкий», как Брейгель. А есть Леша, «бархатный». Как пиво. Вот к бархатному Леше забурились, там еще народец, сидели, так дивно выпивали, как бывает только в мастерских…
И все понравилось! Все! Что все 49-го года, все «тельцы», как и она. Прекрасные художники, прекрасные мужики… А этот, с ногтями, на каблуках – прекрасней всех. Никогда не было Любане так тепло и уютно. Все на душу легло, все – свое. Может, созрела?
Сережа, сравнительно молодой холостяк, был в том замечательном состоянии, какое бывает между первым браком и вторым. Не то, чтоб прямо немедленно жениться… Но тут вдруг артистка оказалась беременной. Сама даже удивилась, вроде так мало знакомы. А один-то уже растет без отца. Хватит, пожалуй. И Люба произносит фразу, знаменитую в семейных анналах: «либо ты делаешь мне предложение по всей форме. Либо я делаю тебе аборт». Чувствовала, что в ней – девочка. Ужасно хотелось ее, маленькую, носатенькую, с хрустальным голосишкой, с 42-м размером ноги…
Пора, решила она, знакомиться с родителями. Волновалась не шибко, привыкла, что обожать начинали с первой попытки все – мужчины, женщины, дети, собаки, особенно кошки (Москонцерт – не в счет). Шла себе по Арбату, позвонила, жених говорит: заходи давай, мама навертела котлет. Котлеты терпеть не могла, но пошла. Заходит, вся из себя индифферентная... А квартира-то! До потолка – картины, Третьяковка.
Книги бесконечные, портрет Мариэтты Шагинян — Люба и не знала, что Серега ее внук. (Бабушка сказала, кстати, две великие вещи. Провожая внука в армию, в Туркмению, охранять зэков в пустыне, Мариэтта вскричала: «Что, Ашхабад? Только не ешь немытых фруктов!» Вторая гениальная фраза была: «Имей в виду, тебя будут бить дети рабочих и крестьян».) Вообще невеста как-то мало про жениха знала и не придавала значения. Ну и «заробела». В бараке ж родилась... Да и после барака – только ДСП и пластмасса. Ведут в гостиную, дают котлеты. С испугу съела одну — понравилось! Котлеты назывались «крэм».
А через пару дней, «по всей форме», с веничком гвоздик: «Ну вот. Руку и сердце. Предлагаю». Гвоздики, между прочим, ненавидела. «А мама твоя мне сказала, что тебе дали деньги на розы, подлюка».
Вот так, замечательно весело, щедрым, открытым домом, работая до изнеможения, Цигаль и Полищук прожили, самую малость не дотянув до серебряной свадьбы.
Дом Мариэтты Шагинян в Коктебеле со временем стал известен как «дача Полищук». Дом этот был построен на средства от капустника, который устроили самые блестящие поэты, художники, писатели, что жили на даче у Волошина. И стоял он заброшенный и практически ничей. Шагинян решила: дочь Мирель заканчивает «Суриковку», надо бы ей сделать подарок. После войны пара туфель стоила пять тысяч. И дом этот стоил пять тысяч. Сережа жил там с 51-го года.
Беременная Люба лежала на террасе, а старший Цигаль (роскошный живописец, скульптор, мудрец и вообще человек Возрождения) в пестрых трусах лазил по грядкам, полол-поливал. Кто-то постучал в калитку: «Это дача Полищук?» Виктор Ефимович: «Да». «А вы кто?» «Ее садовник». «А можно на нее посмотреть?» «Пожалуйста». Открывает. 39 в тени, звезда валяется в гамаке, словно рыба на берегу, любимое народом лицо все в каких-то листьях, пузо до потолка, валидолом прет на весь Крым. Не узнали.
Однажды Люба пригласила «садовника» на спектакль. Плохой. Дома включает автоответчик: «Любаня, я прочел у Раневской потрясающую вещь: сняться в плохом кино — все равно, что плюнуть в вечность». Намек поняла. Но в вечность плевала еще не раз. До судорог хотелось работать. Про алкоголиков говорят: трубы горят. Вот эти трубы лицедейского органа (ударение – на ваше усмотрение) были у Любы раскалены постоянно. Как-то раз, когда никто из нас не думал о смерти, и все по обыкновению радостно пили и ели гениальную Сережину стряпню, Люба, словно кто-то дал ей заглянуть на годы вперед, сказала, как говорят только перед уходом: «Ни о чем не жалею. Если б мне предложили жизнь начать сначала, я бы совершала те же ошибки, только еще грубее, еще нелепее… Сережа однажды спросил: если бы все умерли — родственники, друзья, знакомые, ну все, ты бы хотела остаться жить после этого? И я не задумываясь ответила: да. Что это такое — я не понимаю. Как можно остаться одной — и продолжать любить жить?»
Жить любили оба – дико, страстно, но совершенно по-разному. Сережа – это теннис, пьянки-гулянки, вкусная жратва, хорошие сигары («о, как я разбираюсь в сигарах!»), путешествия… В армии умудрялся варить малиновое варенье и посылал маме в кефирных бутылках. Люба – это работаработаработа… «Она столько работает и так устает, что дома только лежит. Я практически вижу ее исключительно в горизонтальном положении. Вот приезжаем в Коктебель — это десять стаканов семечек и какой-нибудь толстый Лесков, Чехов, Достоевский. Ложится и конец. И мне это очень нравится. Я жду этого целый год». Только не надо поспешных выводов. Как работяга Люба понимала ситуацию – не снилось ни одному психологу. «Сережка чудный художник, очень стильный. И это беда. Я думала, что актерская профессия — самая унизительная и самая зависимая. Но то, в каком унижении живут они, я не подозревала. Эти выставки, где они сидят целыми днями, и никто не подходит. И некоторые даже не смотрят. А ты зайди в мастерскую — там же не пройти. Сплошь работы. И какие работы! И поэтому чем ты старше, тем больше ты черпаешь в себе самом. У меня это — сон и одиночество. Я заряжаюсь только так. А Сережа целыми днями сидит в мастерской. Один. И поэтому ему наоборот надо общаться, он не пропускает тусовок, приходит домой и говорит не умолкая. А у меня замыкает аппарат. Если я улыбнусь — уже не могу свести челюсти. Ровненько не укладываемся. Но через горбы, через кривые суставы — вот так. (Выворачивает ладони, дико сцепив пальцы.) Ну и язык, качество юмора — важно же, над чем смеяться вместе…» (Что до меня, то вообще ничего важнее не знаю.)
Случались истерики, с битьем посуды и посыпанием пеплом голову: я бездарная, все ужасно, выхода нет! Тошнило от театрального безрыбья, от усталости, от боли. Садился рядом, целовал большие, прекрасные, неухоженные руки: «Любаня, все хорошо. Нормально. Спектакль — говно. Но ты!»
У меня есть Любин портрет. Про себя называю его «Народная артистка Любовь Полищук после вчерашнего». Мне самой очень нравится: ассиметричное, острое лицо, тоска в глазах, большой горестный рот. Серега не велит его никому показывать: «Любка красавица была. А ты что нарисовала?»
Когда она болела, он с бейсбольной битой в руках встречал журналистов и грозился перебить ноги за то, что они пишут. Она красавица была, никто не смел видеть ее страданий и искаженного мукой облика. Никто не смел «memento mori». Не можете отдать свою жизнь – так хотя бы забудьте о смерти. Сережа жизнь отдавал. Собственно, не могло быть иначе. Потому что сосуды их жизней сообщались. Работать эта система могла только в замкнутом цикле, как плюс и минус.
Цигаль гениально рисует насекомых. Люба их ненавидела. Знак земли, ненавидела все, связанное с землей. Кладбища, подземные переходы. Самым страшным страхом детской жизни были покойники. Сны были переполнены покойниками, пока не умер у нее на руках папа. Но попов ненавидела до самой смерти. «Брось, Люба, - говорил Сережа, - есть отличные ребята. Хотя меньше, чем хотелось бы. Меня крестил замечательный дядька, бывший музыкант, мы так хорошо выпили...»
А Любка с ужасом вспоминала, как крестили ее: в какой-то кастрюле, куда до этого наблевал младенец. Уж взрослая была. Лет пять. Все понимала. «С тех пор ненавижу этих дармоедов». Сережа не разрешил отпевание.
Когда Люба уже сильно болела, но ни на один день не прекращала работать, - снимали очередную передачу «Охотники за рецептами», которую вели они с Цигалем напару. Съемки на каком-то берегу, врать не буду, может, тот же Коктебель. Варят уху. По сценарию Серега должен сказать: «Если уха хорошая, на нее слетаются чайки». Вот они чего-то там шуруют, переругиваются, а между тем их окружают местные козы. Цигаль раздувает усы в камеру: «Если уха хорошая, на нее приходят чайки…» Любка смотрит на него с материнской нежностью и добавляет: «И слетаются козы»…
А вы говорите, как можно смеяться на поминках!
LikeShow more reactions
